Неточные совпадения
Кружок — это ленивое и вялое житье вместе и рядом, которому придают значение и вид разумного
дела; кружок заменяет разговор рассуждениями, приучает к бесплодной болтовне, отвлекает вас от уединенной, благодатной работы, прививает вам
литературную чесотку; лишает вас, наконец, свежести и девственной крепости души.
— Вы уж — кончили! Ученая ваша, какая-то там
литературная, что ли, квалификация дошла до конца концов, до смерти. Ставьте точку. Слово и
дело дается вновь прибывшему в историю, да, да!
Накануне отъезда, в комнате у Райского, развешано и разложено было платье, белье, обувь и другие вещи, а стол загроможден был портфелями, рисунками, тетрадями, которые он готовился взять с собой. В два-три последние
дня перед отъездом он собрал и пересмотрел опять все свои
литературные материалы и, между прочим, отобранные им из программы романа те листки, где набросаны были заметки о Вере.
Однако он прежде всего погрузил на
дно чемодана весь свой
литературный материал, потом в особый ящик поместил эскизы карандашом и кистью пейзажей, портретов и т. п., захватил краски, кисти, палитру, чтобы устроить в деревне небольшую мастерскую, на случай если роман не пойдет на лад.
А главное в том, что он порядком установился у фирмы, как человек дельный и оборотливый, и постепенно забрал
дела в свои руки, так что заключение рассказа и главная вкусность в нем для Лопухова вышло вот что: он получает место помощника управляющего заводом, управляющий будет только почетное лицо, из товарищей фирмы, с почетным жалованьем; а управлять будет он; товарищ фирмы только на этом условии и взял место управляющего, «я, говорит, не могу, куда мне», — да вы только место занимайте, чтобы сидел на нем честный человек, а в
дело нечего вам мешаться, я буду делать», — «а если так, то можно, возьму место», но ведь и не в этом важность, что власть, а в том, что он получает 3500 руб. жалованья, почти на 1000 руб. больше, чем прежде получал всего и от случайной черной
литературной работы, и от уроков, и от прежнего места на заводе, стало быть, теперь можно бросить все, кроме завода, — и превосходно.
Синий чулок с бессмысленною аффектациею самодовольно толкует о
литературных или ученых вещах, в которых ни бельмеса не смыслит, и толкует не потому, что в самом
деле заинтересован ими, а для того, чтобы пощеголять своим умом (которого ему не случилось получить от природы), своими возвышенными стремлениями (которых в нем столько же, как в стуле, на котором он сидит) и своею образованностью (которой в нем столько же, как в попугае).
— Это
дело иное. Перечитывая все эти
литературные упражнения, я не могу поверить, что в этом-то все
дело, по которому я сижу в тюрьме седьмой месяц.
Дайте мне их книги, дайте мне их учения, их мемуары, и я, не будучи
литературным критиком, берусь написать вам убедительнейшую
литературную критику, в которой докажу ясно как
день, что каждая страница их книг, брошюр, мемуаров написана прежде всего прежним русским помещиком.
Страхова я тогда нигде не встречал и долго не знал даже — кто этот Косица. К Федору Достоевскому никакого
дела не имел и редакционных сборищ не посещал. В первый раз я увидал его на
литературном чтении. Он читал главу из «Мертвого дома», и публика принимала его так же горячо, как и Некрасова.
Он получил от великой княгини Елены Павловны позволение собираться в помещении Михайловского дворца в известные
дни для
литературных и артистических вечеров.
Литературная жилка задрожала. Мне и раньше хотелось какого-нибудь более прочного положения. Службу я — принципиально — устранял из своей карьеры. Журнал представился мне самым подходящим
делом. По выкупу я должен был получить вскоре некоторую сумму и в случае надобности мог, хоть и за плохую цену, освободиться от своей земли.
Вообще же, насколько я мог в несколько бесед (за ноябрь и декабрь того сезона) ознакомиться с
литературными вкусами и оценками А. И., он ценил и талант и творчество как человек пушкинской эпохи,
разделял и слабость людей его эпохи к Гоголю, забывая о его"Переписке", и я хорошо помню спор, вышедший у меня на одной из сред не с ним, а с Е.И.Рагозиным по поводу какой-то пьесы, которую тогда давали на одном из жанровых театров Парижа.
С автором"Кречинского"я тогда нигде не встречался в
литературных кружках, а познакомился с ним уже спустя с лишком тридцать лет, когда он был еще бодрым старцем и приехал в Петербург хлопотать в дирекции императорских театров по
делу, которое прямо касалось"Свадьбы Кречинского"и его материальной судьбы в Александрийском театре.
К современным"злобам
дня"он был равнодушен так же, как и его приятели, бурсаки"Рутении". Но случилось так, что именно наше
литературное возрождение во второй половине 50-х годов подало повод к тому, что у нас явилась новая потребность еще чаще видеться и работать вместе.
Вообще такого природно-умного человека в
литературной сфере я уже больше не встречал, и все без исключения руководители журнализма, с какими я имел
дело как сотрудник, — не могли бы с ним соперничать именно по силе ума, которым он дополнял все пробелы — и очень обширные — в своем образовании.
Стасов не проповедовал отрицания искусства, но его эстетика была узкореалистическая. Он признавал безусловную верность одного из положений диссертации Чернышевского, что настоящее яблоко выше нарисованного. Поэтому, ратуя за русское искусство, он ставил высоко идейную живопись и скульптуру, восхвалял
литературные сюжеты на"злобы
дня"и презирал чистое искусство не менее самых заядлых тогдашних нигилистов.
Я не заметил ни одной известности политического или
литературного мира. Конечно, были газетные репортеры, и на другой
день в нескольких оппозиционных газетах появились сочувственные некрологи, но проводы А.И. не имели и одной сотой торжественности и почета, с которыми парижская интеллигенция проводила тело Тургенева тринадцать лет спустя.
Мои долговые
дела находились все в том же status quo. Что можно было, я уплачивал из моего гонорара, но ликвидация по моему имению затягивалась и кончилась, как я говорил выше, тем, что вся моя земля пошла за бесценок и сверх уплаты залога выручилось всего каких-то три-четыре тысячи. Рассчитывать на прочную
литературную работу в газетах (даже и на такую, как за границей) я не мог. Во мне засела слишком сильно любовь к писательскому
делу, хотя оно же так жестоко и"подсидело меня"в матерьяльном смысле.
Пришла весна, и Люксембургский сад (тогда он не был урезан, как впоследствии) сделался на целые
дни местом моих уединенных чтений. Там одолевал я и все шесть томов"Системы позитивной философии", и прочел еще много книг по истории литературы, философии и
литературной критике. Никогда в моей жизни весна — под деревьями, под веселым солнцем — не протекала так по-студенчески, в такой гармонии всех моих духовных запросов.
Для меня как начинающего писателя, который должен был совершенно заново знакомиться с
литературной сферой, дом Писемских оказался немалым ресурсом. Они жили не открыто, но довольно гостеприимно. С А.Ф. у меня установились очень скоро простые хорошие отношения и как с редактором. Я бывал у него и не в редакционные
дни и часы, а когда мне понадобится.
И когда я, к концу 1864 года попав в тиски, поручил ему главное ведение
дела со всеми его дрязгами, хлопотами и неприятностями, чтобы иметь свободу для моей
литературной работы, он сделался моим"alter ego", и в общих чертах его чисто редакционная деятельность не вредила журналу, но и не могла его особенно поднимать, а в деловом смысле он умел только держаться кое-как на поверхности, не имея сам ни денежных средств, ни личного кредита, ни связей в деловых сферах.
— И что только вам понравилось? Печоринствующий бездельник из дворян… Но с Печориными, батюшка,
дело давно покончено. Из
литературной гвардии они уже разжалованы в инвалидную команду, — и теперь разве гарнизонные офицеры прельщают уездных барышень печоринским «разочарованием». Вам вот конец не понравился… Это значит, что и у вас, господа гимназисты, вкусы еще немного… гарнизонные…
Что такое, в самом
деле,
литературная известность? Золя в своих воспоминаниях, рассуждая об этом предмете, рисует юмористическую картинку: однажды его, уже «всемирно известного писателя», один из почитателей просил сделать ему честь быть свидетелем со стороны невесты на бракосочетании его дочери.
Дело происходило в небольшой деревенской коммуне близ Парижа. Записывая свидетелей, мэр, местный торговец, услышав фамилию Золя, поднял голову от своей книги и с большим интересом спросил...
Но страх и сомнения терзали бедного Александрова немилосердно. Время растягивалось подобно резине.
Дни ожидания тянулись, как месяцы, недели — как годы. Никому он не сказал о своей первой дерзновенной
литературной попытке, даже вернейшему другу Венсану; бродил как безумный по залам и коридорам, ужасаясь длительности времени.
— Ну, теперь идите в роту и, кстати, возьмите с собою ваш журнальчик. Нельзя сказать, чтобы очень уж плохо было написано. Мне моя тетушка первая указала на этот номер «Досугов», который случайно купила. Псевдоним ваш оказался чрезвычайно прозрачным, а кроме того, третьего
дня вечером я проходил по роте и отлично слышал галдеж о вашем
литературном успехе. А теперь, юнкер, — он скомандовал, как на учении: — На место. Бегом ма-а-арш.
Праздничный
день по программе был разделен на две части: на
литературное утро, с полудня до четырех, и потом на бал, с девяти часов во всю ночь.
— Именно фуги, — поддакнул он, — пусть она женщина, может быть, гениальная,
литературная, но — воробьев она распугает. Шести часов не выдержит, не то что шести
дней. Э-эх, Андрей Антонович, не налагайте на женщину срока в шесть
дней! Ведь признаете же вы за мною некоторую опытность, то есть в этих
делах; ведь знаю же я кое-что, и вы сами знаете, что я могу знать кое-что. Я у вас не для баловства шести
дней прошу, а для
дела.
Четвертого
дня он вручил ему свою рукопись «Merci» (которую хотел прочесть на
литературном утре в
день праздника Юлии Михайловны) и сделал это из любезности, вполне уверенный, что приятно польстит самолюбию человека, дав ему узнать великую вещь заранее.
Дело у Лизаветы Николаевны до Шатова, к удивлению моему, оказалось в самом
деле только
литературным.
Одним словом, у меня будет сначала
литературное утро, потом легкий завтрак, потом перерыв и в тот же
день вечером бал.
Начальником главного управления по
делам печати в эти времена был профессор Московского университета Н.А. Зверев, который сам был действительным членом Общества любителей российской словесности и, конечно, знал, что в члены Общества избираются только лица, известные своими научными и
литературными трудами.
Писал в этой газете в начале
литературной юности А.П. Чехов, писал А.В. Амфитеатров и, кажется, даже Вас. Ив. Немирович-Данченко. Детей А.Я. Липскерова репетировал бывавший часто у Чехова студент Н.Е. Эфрос, он и уговорил Чехова дать в газету повесть, которая и была напечатана в нескольких номерах «Новостей
дня».
Живя в Москве широкой жизнью, вращаясь в артистическом и
литературном мире, задавая для своих друзей обеды, лет через десять В.М. Лавров понял, что московская жизнь ему не под силу. В 1893 году он купил в восьми верстах от городка Старая Руза, возле шоссе, клочок леса между двумя оврагами, десятин двадцать, пустошь Малеевку, выстроил в этом глухом месте дом, разбил сад и навсегда выехал из Москвы, посещая ее только по редакционным
делам в известные
дни, не больше раза в неделю.
Как потом рассказывали в
литературных кругах,
дело произошло так: Якубович, кипевший неостывавшим негодованием на марксистов и постоянно выуживавший из их писаний возмущавшие его места, говорил однажды на редакционном собрании «Русского богатства...
Литературный путь Михайловского был устлан репутациями, сокрушенными его богатырскими ударами, — начиная с Виктора Буренина и кончая проповедниками «малых
дел» — Я. Абрамовым, Тимощенковым и др.
Я был на похоронах Надсона. Хоронили его на Волновом кладбище, на
литературных мостках, где могилы Белинского, Добролюбова, Тургенева, Решетникова. Холодный январский
день. Огромное было количество молодежи, было много писателей. С жадным вниманием я разглядывал Михайловского, Глеба Успенского, Гаршина, Скабичевского, Минского.
Чтобы не распространяться об этом, заметим одно: требование права, уважение личности, протест против насилия и произвола вы находите во множестве наших
литературных произведений последних лет; но в них большею частию
дело не проведено жизненным, практическим образом, почувствована отвлеченная, философская сторона вопроса и из нее все выведено, указывается право, а оставляется без внимания реальная возможность.
Но ежели «да», ежели наши читатели, сообразив наши заметки, найдут, что, точно, русская жизнь и русская сила вызваны художником в «Грозе» на решительное
дело, и если они почувствуют законность и важность этого
дела, тогда мы довольны, что бы ни говорили наши ученые и
литературные судьи.
В настоящую минуту он силится подробно изложить мне одну
литературную мысль, слышанную им
дня три тому назад от меня же, и против которой он, три
дня тому назад, со мной же спорил, а теперь выдает ее за свою.
В пользу их то и
дело устраивались подписки, концерты, лекции,
литературные вечера, любительские спектакли, так что в средствах не было недостатка.
В последующие
дни большинство
литературных органов восстали против «публичного поведения» знаменитого публициста: и в фельетонах, и в обозрениях внутренней политики, и в полемических статьях заговорили о его самовосхвалении, о его панегириках своему уму, о неприличии его тона и внешних приемов перед публикой.
Но тут подвертывался Свитка с каким-нибудь
делом, с какими-нибудь наставлениями и инструкциями касательно будущих действий в Варшаве, то надо было брать из университета бумаги, писать прошение об определении в военную службу и отвозить все это к Бейгушу, то вдруг Свитка тащил его за чем-нибудь к Лесницкому или на «
литературный вечер», в «кружок» Офицерской улицы, то вдруг графиня Цезарина присылала сказать, что нынче она ждет к себе Хвалынцева обедать, и вот таким образом, глядишь,
день и промелькнул, а к Стрешневым все-таки не съезжено.
— Да не в том сила-с! Каждый занимается чем может: кто от откупов наживается, плоть и кровь народную высасывает, а кто
литературным трудом добывает;
дело это, значит, от талантов и от способностей. А вы скажите-ка мне лучше, узнаете ли вы кого-нибудь в господине Низкохлебове?
Публики собралось гораздо более тысячи человек: тут присутствовали литераторы и ученые всех кружков и партий, люди великосветские и среднего класса, моряки, студенты, военные, особенно генерального штаба, — словом, на этом вечере было необыкновенно удачно собрано все образованное меньшинство Петербурга, который до того
дня еще не запомнил более многочисленного и блистательного собрания на
литературных чтениях.
Я, например, литератор (это слово произнес он с оттенком горделивого достоинства), ну, занимаюсь
литературным трудом, пописываю статейки там в разных журналах и получаю, значит, свою плату; другой коробки клеит, третья при типографском
деле: каждый свое зарабатывает — и в общий фонд, на общей потребности.
В самый
день этого счастливого, по мнению Бейгуша, решения он совершенно неожиданно получил небольшую записку от капитана Чарыковского, который приглашал его на нынешний вечер, отложив все текущие
дела и занятия, непременно явиться к назначенному часу, для весьма важных и экстренных совещаний, в Офицерскую улицу, в квартиру, занимаемую четырьмя слушателями академии генерального штаба, где обыкновенно собирался, под видом «
литературных вечеров», польский «военный кружок Петербурга».
Взявшие билеты на «Злобу
дня» охотно остались на
литературный вечер, на дивертисмент с такой интересной программой.
Во все продолжение моей
литературной деятельности я представлял собою утопающего, который хватается за соломинку. Покуда соломинки были, я кое-как держался; но как скоро нет и соломинок — ясное
дело, что приходится утонуть.
Три
дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житье в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком
литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством. Это свидание напомнило мне живо старину: он тот же оригинал, только с проседью в голове. Зачитал меня стихами донельзя; по правилу гостеприимства я должен был слушать и вместо критики молчать, щадя постоянно развивающееся авторское самолюбие.
…Все прочее старое по-старому — в доказательство этой истины мне 4-го числа минет 50 лет. Прошу не шутить. Это
дело не шуточное. Доживаю, однако, до замечательного времени. Правда, никакой политик не предугадает, что из всего этого будет, но нельзя не сознаться, что быстрота событий изумительная… Я как будто предчувствовал, выписал «Journal des Débats» [Французская политическая газета.] вместо всех русских
литературных изданий…